Если пишу - значит, живой. Помылся, надушился. Причесался. Лицо почернело чуть, это от спитых внутренностей, ну да ничего. Тело болит, как картонный плакат с дырой. Я опять пробоина. Будем затыкать брешь. Мы обязательно еще жизнь проживем! Обязательно! Под ручку походим по набережной, глядя на заснеженную Волгу... Я люблю там ходить. Только надо пережить этот ад. Вот, протрезвел. В голову приходят странные фразы, типа почему-то глотать боль. А боль да, я ей сказал: Доброе утро, боль! А она ответила. Глухо так. Она мне напоминает, знаешь, гонг, который молчит, огромный тяжелый гонг. Или монгольский курган. Как хмель прошел - сразу проявилась. Из-под воды, как огромный айсберг или затонувший корабль. Вот, здесь она. Помахал я ей воздушным розовым шариком! Превед говорю! А она молчит. Все слышит. Но молчит. Огромный такой камень, круглый, вросший в траву. Только глядит в упор - мне в глаза. И все. Но мы еще поживем! Я вернулся, знаешь, на свой вокзал. Когда пьешь - это как путешествие на огромных скоростях. А потом трезвеешь и вот, я вернулся. Мой вокзал, статуи и на нем. Поросший мхом поезд. Гора, боль, тут же, никуда не делась. Родина. Отчизна! Знаешь, правда, такое ощущение отчизны! Родного, моего, того, что никуда не денется! И за это я люблю даже эту боль, эту громаду... Как теплый чай, как не сваренную никогда кашу, как всех ушедших женщин, куда-то... К другим, к родным другим! Я готов им всем пожать их мясистые руки, которые ласкали их. Потому что эти мужчины очень добрые. Потому что после меня найдены. Хотя женщинам с ними скучно. Но - жить с ними можно. Со мной нельзя. Моя женщина никогда не ответит на вопрос Как жизнь? - ответом: Идет. Я только в экспрессах катаюсь. Правда, руки у них дрожат как-то, у этих мужчин, когда здороваемся... Но мы еще поживем! Конечно! Мы еще вымоем наши брови шампунем и ох как будем радоваться! Да и надоело на вокзале. Ты же сама вот знаешь, что этот поезд тронется. Что я закопаю своих покойников. Помнишь Христа? Я всю жизнь думаю надо этой фразой: Пусть мертвые сами хоронят своих мертвецов. Это правда. А я устал. Когда дождями размывает кладбище и эти гробы плывут как лодки... Мы не будем жить с тобой спокойно. Но будем верно. Как Пилат со псом, я могу быть и тем и другим... Кентавром в общем... И найдем себе другую родину. Хоть это невозможно. Но почему она заставляет меня умирать? Она же должна быть доброй! Нет, родина может быть любой, потому что она родина. Но мы найдем наши спрятанные паруса. Наши шелковые паруса и постелим их как простыни... А потом завернем в них солнце и будем завтракать этим караваем... Вспоминая каменные века берлоги только по ночам. Иногда.

Ранее | Позже