В статье http://www.inliberty.ru/blog/zhsnezhkina/759/ речь также идет о том. что прокуратура без ведома заинтересованных лиц собирает информацию о венерических заболеваниях, беременностях и абортах у подростков. Ну да. У нас не принудительное половое сношение с несовершеннолетним является делом публичного обвинения. Т.е. оно может быть возбуждено в отсутствие желания пострадавшего и не подлежит прекращению, даже если пострадавший об этом просит. При этом, по общему правилу сексуальные преступления рассматриваются как дела часто-публичного обвинения, т.е. для начала процедуры жертва обязательно должна сама выразить желание начать уголовную процедуру. Точнее, это правило касается только преступлений против половой неприкосновенности взрослых. Изнасилование несовершеннолетних - тоже дело публичного обвинения. В принципе, определенный здравый смысл в этом есть. Ребенку или подростку по разным причинам (в т.ч. и юридическим, тк.к. они не дееспособны) сложно самостоятельно обратиться с жалобой и требованием о расследовании. По идее, за него это могут сделать его законные представители - родители, опекуны и пр. Но, если я ничего не путаю, сексуальное насилие и принуждение в отношении детей и подростков чаще совершаются именно теми людьми, которые уполномочены представлять их интересы. А им, естественно, нет никакого резона идти и заявлять на самих себя. Необходимость найти способы защиты несовершеннолетних оправдывают введение публично-правовой процедуры преследования. Однако эта процедура неизбежно вступает в конфликт с другими потребностями, правами и интересами несовершеннолетних. В первую очередь - в конфликт с правом на частную жизнь. Несанкционированная циркуляция медицинской информации (в некоторых регионах прокуратура запрашивает от врачей не только сведения о беременности и болезнях, но и просто о нарушении девственной плевы) сама по себе может стать источником проблем. Следствие и судебное разбирательство может стать особенно травматичным. Даже если судебный процесс закрытый, несовершеннолетний оказывается в ситуации, когда обстоятельства его интимной жизни становятся предметом обсуждения других людей, причем это обсуждение ведется отнюдь не в сочувственной и деликатной манере. Кроме того, информация о том, что несовершеннолетний стал жертвой сексуального преступления (а эта информация распространяется в силу того, что даже при закрытом процессе факт приговора все таки является публичным) легко может послужить причиной дальнейшей стигматизации и изоляции. Т.е. мы имеем прямой конфликт между физической безопасностью и неприкосновенностью несовершеннолетнего и его же, несовершеннолетнего частной жизнью (т.е. психической неприкосновенностью и в некоторой степени социальному положению). При этом наказание виновного в общем не имеет отношения к благу пострадавшего несовершеннолетнего - психологический ущерб и физические травмы жертвы, увы, не лечатся посадкой преступника в тюрьму, для этого есть другие средства. Более того, в некоторых случаях наказание виновного только усугубляет и ухудшает положение жертвы. То есть, конфликт между физической неприкосновенностью и частной жизнью может приобрести характер конфликта между общественным благом (концепцией искоренения преступности против детей и юношества в целом) и интересами и потребностями конкретного несовершеннолетнего (потребность в сохранении частной жизни и защиты некоторых других интересов). Этот конфликт может иметь разную остроту. Нельзя не признать, что в довольно значительном числе случаев привлечение виновного к уголовной ответственности не вредит несовершеннолетнему. Что касается ущерба частной жизни, причиняемого в процессе расследования и судебного разбирательства, то он может быть может быть существенно уменьшен, если к работе с такими делами привлекается специально обученный персонал (умеющий получать всю юридически необходимую информацию без вторичной психологической травматизации несовершеннолетнего), если пострадавшему и его близким предоставляется психологическую помощь, если предпринимаются усилия по формированию толерантного отношения к жертвам сексуальных преступлений в обществе и пр. В этих случаях решение конфликта в пользу общественного блага (борьбы с преступностью и защиты детства и юношества) не вызывает вопросов. С ним можно согласиться без усилий. Однако конфликт между общественным благом и интересами и правами несовершеннолетнего в случае уголовного преследования не принудительных сексуальных контактов выглядит несколько иначе, если речь идет о половозрелом подростке. Во первых, общественная опасность такого преступления гораздо ниже, по сравнению с изнасилованиями и аналогичными преступлениями. Возникает вопрос, стоит ли ради этого причинять травму подростку, нарушая его частную жизнь сбором информации, расследованием и пр. Во-вторых, в этих случаях повышается вероятность того, что уголовное преследование партнера будет вовсе не в интересах подростка, а наоборот, причинять ему ущерб. Например, подросток, влюбленный в своего партнера, со всей очевидностью будет страдать, если этого человека накажут просто за то, что они были вместе. Имевший место случай посадки молодого мужа, женившегося на 15 летней, явно нанес ей огромный ущерб: она остаются одна с маленьким ребенком без поддержки мужа. Можно ли оправдать причинение такого ущерба интересами защиты несовершеннолетних? Я считаю, что нет. Мнение подростка в таких случаях должно иметь решающее значение при решении вопроса о наказании его или ее партнера. У нас сейчас однако этот конфликт во всех случаях безусловно решается в пользу общественного блага, так как мнение предполагаемого пострадавшего по поводу того, пострадал он или нет и хочет ли он наказания предполагаемого преступника вообще никак не учитывается.

Ранее | Позже