Reamonn - Tonight
луцио

мне скучно, бес
Я пытался дать имя мучительному чувству, возникшему, когда я увидел ее. Некая смесь сожаления, раздражения, сводящей скулы бесконечной скуки и необъяснимой печали. Никаких особенных причин: я просто смотрел на нее через разделяющее нас пространство, заполненное сотнями чужих слов и нашим молчанием, и каждый раз натыкался на собственную назойливую почти-боль чуть выше солнечного сплетения. Она не замечала меня, а я все думал, отчего же это ничем не примечательное маленькое создание так притягивает взгляд, не страдающий отсутствием иных объектов для созерцания. Потом, много позже, я понял, что она удивительно напоминает другую, ту, которая оставляла подаренные мною розы на скамейках в парке и улыбалась так же, не глядя в глаза. Какая чудовищная ирония. Я вспомнил такое же ощущение несоответствия, которое тогда испытал, ощущение бессилия перед реальностью: слишком детское тело. Слишком мягкие губы. Слишком узкие бедра. И холодные, всегда холодные ладони, которые я не мог бы согреть, даже если бы желал этого чуть дольше. Я чувствовал себя мальчишкой, которому дали в руки куклу: так же не знал, что делать теперь с этими тонкими пальцами, внимательными взглядами, неуверенными шагами навстречу. Ее слезы на вкус были горькими, как сок одуванчика. Она молчала и ждала от меня чего-то - а корона неведомого царства все крепче давила на виски, и то, как она произносила мое имя, отдавалось внутри глухим эхом. Я понял, что все время говорю не с ней, а с пустотой внутри себя, и перед тем, как исчезнуть, читал ей наизусть Тарковского: чтобы снова потерять мне право на твое дыханье, руки, платье, хотя честнее было бы цитировать Кортасара, вечную игру в классики, в которой так легко теряются нужные строки, что же делать, Орасио, что делать, Луцио, какая тут честность, это просто смешно... По чему же я тоскую? Наши пути случайно пересеклись год спустя - она внимательно посмотрела на меня, и, прижавшись лбом ко лбу, произнесла: У тебя все хорошо. И всегда будет. Я знаю. Да, милая, тростник гнется, а не ломается; взаимность кажется мне странной, и я ищу доказательств ее отсутствия - что же, что же питает это чувство вины, эту червоточину, вынуждающую проверять на прочность и незаметно, чужими руками, разрушать то, что делает меня счастливым? Отчего не умею я успокоиться тем, что имею, а, потеряв это, никак не могу разжать судорожно сжатые пальцы и отпустить память, остановить бесконечный анализ и сожаления о том, чего не будет уже никогда? Ты просто принимала все, что бы я ни дал тебе, а я сражался со своими демонами вместо того, чтобы любить. В этой жажде нет ничего нового. Но совершенство боли все так же прекрасно, что бы его ни порождало. На сей раз этот цветок расцвел особенно алым и живет как никогда долго. «Мне не нужно женщины, мне нужна лишь тема, чтобы в сердце вспыхнувшем зазвучал напев». Внутри меня обитает чудовище, которое цинично и отстраненно наблюдает за всем, что я делаю, зная, каков будет итог. В моменты, когда следовало бы полностью отдаться ощущениям, оно полностью осознает происходящее и иногда, демонстрируя свою сволочную натуру, отпускает неуместные комментарии. «И знаешь ли, философ мой, что думал ты в такое время, когда не думает никто?...»Всех утопить.Милая, ты смотришь так серьезно, а я уже забыл цвет твоих глаз - что же делать с этой глупой человеческой природой, которая пытается свести воедино духовное и материальное, оказываясь в итоге чуждой по обе стороны? Как тяжело терпеть другого человека рядом, живого, дышащего, чувствующего, эти его острые косточки вровень с нежным и уязвимым в твоем теле, этот жар, эти несоответствия слов — и как просто любить все это, когда его не оказывается рядом. В этом нет ничего нового, но случалось ли тебе хоть когда-нибудь ощутить поднимающуюся изнутри, из самой сути человеческого и больше, чем человеческого в тебе, волну, закипающую где-то в переносице, на уровне глаз, выжимающую из них влагу, которую нельзя назвать слезами, потому что порождена она всеобъемлющей, абсолютной красотой — заключенной всего лишь во фразе «но кто исцелит нас от этого бесшумного и бесцветного огня, который несется в сумерках по улице Юшетт...», или в закате, едва пробирающемся сквозь крыши домов, или в голосе того, кто даже не подозревает об этом, в ритме трипхопа, едва слышного этой ночью, или - особенно - в твоей собственной истории — в том, насколько все правильно, в каждом дне, каждом диалоге, в том, как ты идешь по улице, лежишь на полу в пустой комнате, прижимаешь к себе книгу, выбираешь одежду и не можешь выбрать, кем быть. Она есть и этом мучительном чувстве разделенности с реальностью, необратимости, которое выворачивает наизнанку просто тем, как случайно встреченная девушка скрещивает руки на груди и кладет ногу на ногу — ведь уже ничего, ничего, ничего нельзя исправить. Какая ирония. Как жаль, что в тот день смеялся я один, и все больше - над собой.

Ранее | Позже