Музыкальная школа находилась в центре города. Наверное, это трехэтажное здание середины девятнадцатого столетия до революции занимала какая-нибудь дворянская семья. Папенька в халате с трубкой, затянутая в корсет маменька, дети и гувернантка. Бородатый Тихон в грязном фартуке, тихо матерясь, метет задний двор. Между прочим, я в душе не ебу, что собой представлял быт дворянства середины девятнадцатого столетия. Это просто штамп в голосе засел. Ну да не будем его разрушать. В моем кабинете по специальности когда-то была спальня или гостиная. Двадцать пять квадратных метров, окно в полстены с балконом, вид на главную улицу и здание мэрии города. А в остальном - вполне стандартные декорации: черный рояль «Эстония», метроном, фиалки на подоконнике. На стене - Мусоргский, Чайковский, Фредерик Шопен. У Мусоргского - пузо и глаза навыкате. Чайковский застенчиво прячет лыбу в бороденку. Шопен хмурится. (Кстати, я думала, что Шопен - француз. Оказалось, он наполовину поляк.) Как и девяносто процентов всех других учащихся, я числилась «подающим надежды юным дарованием». Каждый год с меня посылали участвовать в очередном городском конкурсе таких же дарований. Один раз я даже заняла призовое четвертое место. Правда, это был конкурс ансамблей - мы играли в четыре руки с девочкой. То есть, моей заслуги было примерно пятьдесят процентов. Но все-таки. Нам вручили диплом и музыкальную шкатулку в форме рояля. После гала-концерта мы бросили жребий и разделили награду: шкатулка отошла к моей напарнице, а диплом достался мне. Ей - материальное, мне - духовное. Со мной так всегда. Классе в четвертом я играла в школьном новогоднем спектакле. Это было феерическое шоу – борода из ваты, декорации из бумаги, специально обученный мальчик сеет белый серпантин из-под рояля. Мулен Руж отдыхает, дети из хора «Кукушечка» давятся зелеными соплями. Во всей этой вакханалии мне, как отличнице, досталась роль Снегурочки – вялой, тихой и положительной до тошноты. С туповатой улыбкой я мела сцену голубым подолом, исполняя свою единственную арию. Это была незамысловатая песенка на три аккорда с дебильным текстом. Что-то вроде: Добрый Дедушка Мороз Всем подарки нам принес. Всех он видеть снова рад Чё-то там, как год назад Сразу по исполнении моей арии на сцену вероломно врывались хмурый Леший с Кикиморой и похищали меня – Чтоб Кикимора одна На балу звездой была, На была звездой Была.При этом Снегурочке, как натуре утонченной, полагалось ахнуть и изящно хлопнуться в обморок на заранее подготовленное ложе - 3 стула, накрытые тряпочкой. Как-то раз во время спектакля я слегка промахнулась мимо стульев и больно приземлилась жопой на пол. Был жуткий грохот. Зал застенчиво хихикнул, Кикимора с Лешим некрасиво заржали. Далее произошло нечто странное. Снегурка – это невинное розовощекое создание с белыми лентами в косах - шмыгнула носом, рукой в варежке поправила съехавший набок кокошник, и сказала: - Ах, ёбаный барабан. После чего поднялась на ноги и, к восторгу публики, откинула копыта по новой, на этот раз уже без промахов. Это был фурор. Зал захлебнулся ликующими аплодисментами. Сольфеджистка простила мне три прогула. Кикимора и её хмурый приятель в антракте убежали курить. Чувак из-под рояля, краснея, предложил дружбу. Наконец, апогеем моей музыкальной карьеры был настоящий сольный концерт. На дверях актового зала красовался пришпиленный канцелярскими кнопками лист ватмана. Импровизированная афиша обещала расплывчатое: МЕЧТЫ, МЕЧТЫ... Ниже красным фломастером шло пояснение: 30 апреля 10:00, сольный концерт уч. 6 класса Котляревской Кати. Класс фо-но. Преп-ль Чулкова В.И. В программе романсы М. Глинки и др. авторов.Это др. попахивало дерзостью, даже презрением. Мол, много их, этих авторов. Вот Котляревская Катя, класс фо-но – одна на всю школу. Мои зрители – преимущественно первоклашки - сидели тихо, не шушукались. Мой концерт был поводом лишний раз просрать сольфеджио. Их лица светились. Мечты, мечты... Ближе к седьмому классу начались дискотеки и месячные, просиживать жопу за пианино по три часа в день становилось все скучнее, левая рука начала прихрамывать, арпеджио – подергиваться, аккорды - поквакивать. Короче, Моцарта из меня не вышло. Но тогда, в двенадцать лет, стоя на балконе и разглядывая троллейбусы у себя под ногами, я думала что метроному двести лет, что Шопен – француз, а Чайковский любил женщин. И еще – что должна же была быть у папеньки-дворянина дочка. Невинное розовощекое создание с белыми лентами в косах.

Ранее | Позже