Как я, большой поклонник Виталия Бианки, советского деревенсчкого романа и психоделического юмора, так долго не читал такую книгу - просто оторопь берет. Хорошо, что начал - в метро ехал, глаза прятал, так смешно временами с нее было.Он пополз куда-то на четвереньках, но быстро увяз в куче влажной, рыхлой земли, разбросанной вокруг небольшой воронки от снаряда. При этом он заметил, что, пока он находился без сознания, его организм каким-то образом освободился от того, что отягощало желудок, и теперь остывший кал медленно сползал по его ногам. С большим усилием он расстегнул брюки и достал кал, оказавшийся довольно плотным и компактным. (..)Положив кал на землю, парторг заметил, что выделения имеют форму, отдаленно напоминающую зайчика. Зачем-то он несколькими движениями пальцев сделал это сходство еще более очевидным: заострил ушки, вылепил хвостик, имевший вид отдельного комочка. Кончиками пальцев выдавил углубление, которое должно было обозначать глаз. Потом он окружил “зайчика” одинаковыми кучками земли, создав ему как бы некую рамку, которая должна была защищать его. Внезапно что-то под ногами Дунаева стало приподниматься. Он едва устоял, но шевелилось сильнее. Парторг в ужасе соскочил на землю. Он уставился на пень и обнаружил, что у того имеется крышка, которая приподнимается, обнажая два ряда стершихся золотых зубов. Из щели донесся астматический скрипучий голос, как у пенсионера, играющего в санаторной беседке в огромные деревянные шахматы.Золотые зубы, блеснувшие в темноте, показались Дунаеву знакомыми. Он обнаружил лицо человека, которого когда-то знал, но забыл. Тот вроде бы курил. Крышка оказалась козырьком кепки.— Отец, дай закурить, — хрипло попросил Дунаев, зная, что говорит с шелухой, а не с человеком.— Бери, закуривай, — туманно ответил старик и протянул что-то вроде ветки.— Веток не курю, — жестко отказался парторг. — Дай папиросу. Иначе как наебну ногой, так что ты свою труху потом по всей поляне собирать будешь и поганками обкладываться. Ты же всего лишь старый пень, еб твою мать! Попробуй сказать, что не так.Под кепкой раздался старческий кашель, а может быть, старческий смех.— Пошел на хуй, — наконец с трудом прозвучали слова. — Был тут один такой — выебывался. Повыебывался, да и свалился в пизду.— Человек? — вдруг заинтересовался Дунаев. — Наш или немец?— Человек — не человек, а так себе — подпиточка. Оставил на мне жирный след. Да его все знают.— А как его звать?— Зовут его, слышал, Скребеный. Другие Метеным называют. А я Лисьем Говном его называю.— А куда ушел-то, ну, Говно-то твое?— Да мне по хую, я тут сколько сижу, еще не такое видел! Вот скажи, ты “Ни уму — ни сердцу” встречал? Дунаев ошеломлснно покачал головой.— То-то же, — пенек выпустил клубок. Дунаев чихнул. — Ну чего расчихался? Иди вдоль, потом, после развилки, поперек, потом внакладку, а уже после второго рябинового куста вприсядку, достигнешь ржавого бака, постучи по нему раз пять. Главное, на Бобошку не наткнись.(...)Вскоре в предрассветных сумерках тропинка уперлась в просеку, всю изрытую гусеницами танков. Здесь прошли немцы. Возле сосны валялся убитый и развороченный заяц. Видимо, его увидели с танка и какой-то ловкий автоматчик ради забавы прошил его несколькими очередями. Поза заячьего трупа была довольно странной — видимо, его подкинуло выстрелом и он повис на ветке, причем таким образом, что уши оказались внутри тела, как будто бы он заглядывал себе в живот.Дунаев вспомнил о своем голоде, который он столь неудачно пытался утолить грибами. Ему захотелось зайчатины, и он приблизился к трупику.— И ты, русачок, пострадал от немцев, — усмехнулся парторг. — Да только тебе хуже пришлось. Эх ты, жертва фашизма! Поддели тебя, герой войны.Вдруг он услышал голос, точнее отвратительный писк:— Меня Откидыш заломал и внутрь себя запихнул! Дунаев оцепенел от ужаса. Очередная галлюцинация?— Как ты сказал? Откидыш? Это не тот, кого Беглым зовут? Не Поскребыш ли часом? Ну? Писк стал прерывающимся:_... У-у.. у-шел он... говорит... ушел... Метеный, на хуй... ой не могу.. пиздарики... мне... выручай, парторг... Мишута хуй выручит— только палкой вздрочит... уш-шел... сука... что сделал...Парторг почему-то не мог дотронуться до зайца — ведь яснобыло, что пиздец косому. Он давился вязким кошмаром и вдруг потерял сознание. Всплыли, качаясь, два яблочка. У одного был отрезан кусочек. И Дунаев отчетливо понимал, что одно яблочко — яблочко, а другое — совсем не яблочко. Он не мог, правда, решить, какое из них яблоко, а какое нет — то, что надрезано, или другое, чистое. Он протянул руку и взял надрезанное яблоко. Что-то затихало, и яблоко взорвалось, разнеся все в пределах пяти метров на мелкие клочки.С вытаращенными глазами, всклокоченный, Дунаев вскочил, дико озираясь, похожий уже на труп, полупережеванный лесным Бо-Бо. Но все также висела тушка зайчика, все также было сумрачно, только ощущалось некое сильное движение — может, техники по опушкам леса, а может, и чего-то похуже.— Ты живой еще? — спросил парторг зайца. Заяц что-то ответил, но слов было не разобрать.— Это что за гул? — снова спросил Дунаев.— А это Мишутка нагибается, — беспечно ответил заяц, как будто и не был разворочен. Голова его была обращена внутрь наполовину выпотрошенной тушки, так что Дунаев видел только уши и затылок, покрытый мехом.

Ранее | Позже