Jay-Jay Johanson
луцио

слова луцио падали в темную влажность, туда, где плавно перехватывает дыхание на вдохе, и ложились мягко, как снег, которым было забито тогда все, что его окружало. снег заглушал его шаги и голос, но в голове роились стаи злых черных ос с обнаженными жалами, звеня в странной, назойливой тональности. приходилось отпускать их на свободу, потому что от непрестанного звона болели глазные яблоки и мир раз за разом взрывался серпантином света, от которого он почти ослеп. ему казалось, вот еще немного, и удастся вынырнуть из тяжелой морозной воды, вдохнуть, и, может быть, подняв голову, увидеть, что все перестало напоминать замедленые, дрожащие, зыбко сменяющие друг друга кадры, но он увязал глубже и глубже, и проваливался в сон как под лед, мучительно долго. он не видел снов: пока он спал, кто-то другой блуждал в нем, кто-то, кто был столь же слеп, но более жив - ровно до того момента, когда луцио открывал веки, под которые будто насыпали песка и ржавчины, и забывал, что тот ищет. луцио говорил, что потерял свою тень и не может обернуться, чтобы увидеть наконец того, кто в безмолвии стоит за спиной. слова луцио были игрой, в которой не было зрителей, необходимостью, а значит, руки его были свободны. и чисты.я ведь очень давно не могу писать здесь, не испытывая каждый раз того ощущения, что появляется за солнечным сплетением, когда сталь вгрызается в бетон за какой-то из стен душного городского дома. я подпиливаю строки и ерошу слова, чтобы они стали угловатыми, это напоминает уже то, как ребенок прячет голову под подушку и думает, что стал невидим. как когда-то было со стихами - лет в шестнадцать во мне появился страх перед рифмами и размерами, мне казалось, они забирают в себя слишком много, и нельзя позволить им растащить ток крови, скатав его в тугие шарики ритма. с тех пор я записывал только предварительно разрушенное, запутанное, нестройное, чтобы нельзя было угадать четкие созвучия. так и теперь, а во мне накопилось слишком много слов. они теснятся и жалят, совсем как осы луцио, и совершенно разные подавленные истории сливаются в единый гул, а я бессилен. стоит им оказаться на свободе, и они будут зло смеяться, уставившись мне в глаза. луцио говорил, что мысли станут клевать ум и сердце подобно прометееву коршуну, если не выпускать их, мне же кажется, что непрочная моя оболочка лопнет и рассыпется ртутными шариками, шелковыми нитями, уже скоро. у луцио не было зрителей, а мне слепит глаза белый свет, и я давлюсь буквами, и молчу. впрочем, и он давно молчит тоже.

Ранее | Позже