На написание того, что под катом вчера ушло полдня и 3 чашки кофе. Странно, но самое сложное - писать о том, кого по-настоящему любишь. С днем святого Валентина всех, и тебя тоже.Я не помню, что там должно было быть. Определенно, лекция какая-то. Теория системного анализа, что ли. Ну, в общем, мы её просрали. Это было на четвертом курсе, на крыльце нашего корпуса. Снег уже давно всем надоел, но все падал и падал, и капюшон у меня был весь белый. Рукой в перчатке он смахнул с меня ворох снежинок, сказал, ухмыльнувшись:- А еще апрель, называется.И чиркнул зажигалкой.Некоторые вот курят так, что смотреть противно. Зажимают сигарету большим и указательным пальцем, как зеки. Прищуриваются, затягиваясь. Другие, наоборот, манерно обхватывают её губами, а выдыхая дым, задирают голову кверху и корчат одухотворенную рожу. Но он не такой. Ему идет курить. Ему идет все – и его синяя куртка, и зеленый свитер под ней, и ямка на левой щеке, когда он улыбается. Говорят, так часто бывает, и в литературе описано много случаев. Только я все равно не знаю, как я столько лекций могла просидеть рядом с ним и всего этого не замечать. И главное – что делать теперь, когда все вдруг стало так очевидно.Странно, но с того дня, как у меня открылись глаза, он сразу стал какой-то чужой. Раньше я могла ему брякнуть первое, что придет в голову. А теперь, как говорится, фильтрую базар. Ну, то есть прежде, чем что-то сказать ему - думаю. Подыскиваю нужные слова, расставляю смысловые акценты, отсекаю второстепенное. Или, наоборот, добавляю пару ничего не значащих эпитетов, смещаю центр тяжести фразы. Заплетающимся языком тку это полотно высокохудожественного текста с утра до вечера - и вслух, когда он рядом, и про себя, когда его нет. Вот и сейчас я соображаю, как лучше сказать: «Что-то погодка обосралась» или «В такие дни, как сегодня, хочется не просыпаться». Первое прозвучит по-свойски, второе – с претензией на возвышенность. Пока я это обдумываю, из корпуса выходит Люба. Она учится на курс младше. Раньше Люба дружила с кем-то из общаги, но теперь перешла на новый уровень. Люба проходит мимо нас с важным видом и садится в Жигули пятой модели, припаркованный у крыльца нашего корпуса. Он провожает её оценивающим взглядом, я на лету перехватываю этот взгляд и понимаю, что если я сейчас ничего не скажу, то через пару минут перерыв закончится, мы вернемся на лекцию, а потом закончится день, и мы разойдемся каждый к себе домой, и я как всегда буду долго сидеть на кухне и курить, уставившись в одну точку, а перед сном опять пущу слезу о том, что время так бездарно потрачено на никому не нужные погодные инсинуации, и снова было сказано не то и не там. - А ты мне обещал показать «Иронию судьбы» - говорю я, набрав в легкие побольше воздуха. И он отвечает:- Да, кстати, точно. Завтра тебе кассету принесу.Выдыхаю. Швыряю недокуренную сигарету в мусорное ведро. И вдруг слышу:- Хотя нет, завтра я точно забуду. Пошли лучше щас, а. Вместе посмотрим.Вроде, как-то так это было. В общем, мы ушли с той лекции. Его дом недалеко – минут пятнадцать пешком. Я устраиваюсь на диване, поджимая ноги под себя. Периодически, когда изображение темнеет, вижу в экране свое отражение и поспешно вношу в него коррективы – поправляю юбку, одергиваю кофту, убираю за ухо прядь волос. Но визуальный образ - это маловато. Нужны слова. Мне недоело по вечерам обдумывать непроизнесенное. В поисках подходящей темы для разговора цепляюсь за видеоряд. Властная Галя восседает на коленях у Жени Лукашина и напрашивается замуж.- Ну и дура она, эта Галя. Видно же, что брак ему не нужен. Чего она упорствует…- Ага.- А вот ты хотел бы когда-нибудь жениться?- Пффф. - Что? Не нагулялся еще?- Не раньше тридцати пяти, Кать, это точно.- Ну что же. У лучших девушек планеты еще есть время подготовиться.Эта фраза мне определенно удалась. Он смущенно прячет глаза, тянется за открывалкой. Забыла сказать, по дороге домой мы купили пиво и теперь его пьем. На экране Женя и Надя за новогодним столом держат затянувшуюся паузу. - Кстати, - вдруг совершенно некстати говорю я. – Ты помнишь Эдика?Эдика он помнить не может, т.к. его не существует в природе.- Не помню, - честно признается он. – Что за Эдик?- Ну, Эдик. Такой худой, высокий, приятель мой.- Неа, не помню. А что Эдик?- Да вот, влюбился в меня, - гордо вру я и опускаю глаза. - Да ладно? Правда, чтоли? - Вот представь себе.- Ну, а тебе он как?- У него красивые руки.Это – про руки - я придумала вчера вечером. Руки – это не какие-то там банальные глаза или задница. Он отхлебывает еще пива и говорит:- Ну, руки - это же еще не повод портить дружбу.Понятно. Мы, оказывается, принципиальные.Тем временем пьяный Ипполит стоит под душем в пальто и ботинках. Была ни была. - Ну а че ты удивляешься? В меня нельзя влюбиться, по-твоему?- Да ты что! Конечно можно!- Ну вот ты бы мог в меня влюбиться, например?- Я бы - мог!- Правда?- Ха-ха-ха-ха-ха-ха. Это, оказывается, Ипполит сказал «Потрите мне спинку пожалуйста». Самое смешное место в фильме, я считаю.Время пять вечера. Кино закончилось. Я натягиваю сапоги в прихожей.- Завтра к какой паре? – спрашивает он.- К первой. - Хо-хо! Не ждите, - улыбается он, и я ухожу.Говорят, это был последний снегопад в том году. Уже к вечеру небо расчистилось, верхние этажи панельных домов окрасились в розовый цвет, а сквозь толстый слой наледи черными пятнами асфальта проглянул апрель. Правда я, кажется, всего этого не видела. Я сидела в своей кухне, уставившись в одну точку, и думала, о чем бы поговорить с ним завтра.

Ранее | Позже