Дождь за его окном пахнет так же, как здесь, но он спит, и шершавые ладони ночи не шарят в грудной клетке в поисках своего горького корма, задевая ребра, так, что начинает казаться, будто это прекрасная музыка звучит внутри, всколыхнувшись навстречу темноте; и щеки его сухи, и дыхание ровно. Я слушала и эту мелодию — мелодию его тела, я знаю, что сердце даже во сне бьется сильно и быстро, что под его кожей разлито злое, горячее солнце, оставляющее ожоги на всем, к чему он прикоснется, плавящее меня в гаснущий, зыбкий лунный свет, но не оставляющее хищной темноте ни единого шанса добраться ни до себя, ни до того, кто рядом. Мои глаза слишком долго смотрели на солнце, мои пальцы запутались в нем, увязли, как в прядях волос, когда я, перебирая их, нашептывала ему сны, поручала всем своим богам хранить его и отгоняла ростки печали, так плотно обвившие меня саму изнутри и снаружи — и не знала, что ему не нужна защита, и он никогда не видит снов. Меня затопила бесконечная нежность, и темнота соскользнула холодным шелком с кожи. Я коснулась его руки, не подозревая, что это навсегда изменит пространство между нами, от теплоты накалив его до предела, а после — превратив в ледяную пустыню. Ладонь была чуть шершавой, намного больше и сильнее моей. Он притворился, что не заметил. В нас не было ничего общего, мы говорим на разных языках — но его волосы пахнут молоком, а кожа у ключиц так трогательно-беззащитна, словно полководец снял грозные латы и оказался совсем еще мальчиком. И я училась понимать эту речь, и говорила с ним сама, в полумраке пытаясь выловить нужные слова со дна своего «я», о котором он ничего не знал. Зачем? Он сильный, я видела, как в его глазах растворяется вселенная, словно крупинки сахара тают в кофе, он мог бы поднять меня за шкирку, как новорожденного львенка, если бы захотел — но на моей стороне в этом случае всегда оставались зубы и когти, и самая темная, звериная сущность брала верх над разумом, насмехаясь над его властью. Тогда в зеркале я видела, как в моих глазах плещется яркая зелень на месте обычного серого цвета, и вновь тянулась к солнцу, и вцеплялась до побелевших следов на коже, а он смеялся в ответ. Я видела, что мир, с которым он ведет бесконечную войну, веря в существование победителей и проигравших, мог бы свернуться клубком у его ног, если бы он захотел, а если нет — я сплела бы ему новый, из снов, которых мне слишком много одной, из ночного ветра, рвущего сигаретный дым, как рыба тонкие сети, из шороха волн, что касаются прибрежных камней, но не могут забрать их с собой, из всего, что я прячу от глаз чужих, кто не знает, как вплавляется в тело закат, разбивая пустоту на пронзительно-ясное чувство, как прорастает сквозь него шорох листвы мудрых деревьев, как бог открывает глаза в тишине сердца. Но он не нуждается в этом, и сон его спокоен, и дыхание ровно, когда он, помедлив, поворачивается, чтобы закрыть дверь и уйти. Я бы хотела отпустить его, коснувшись губами лба и последней нежностью препоручив его тем, кто будет с ним после, но слишком болели ожоги, словно в лютую зиму прижалась влажной кожей к металлу, а после отдернула, резко и слишком поздно. И это единственное, чего мне жаль.Я никогда не говорила, что люблю его.Этот факт, конечно, не имеет никакого значения.

Ранее | Позже